— Если сработает, — ответил он, уныло улыбаясь. — Ты чем занимаешься?

— Я студент. Изучаю искусство. А ты?

— И я студент. Изучаю историю искусств.

Билл говорил запинаясь, через силу поддерживая разговор, казалось, он вот-вот потеряет сознание. Ахмед покрепче подхватил Билла, удобно устроив его руку на своих плечах.

— Я совсем заговорил тебя, прости. Моя машина — сразу за мостом.

Не проронив больше ни слова, они пересекли Сену, миновали Лувр. Ахмед подвел его к старому зеленому «ситроену», припаркованному перед оградой музея. В другое время полицейские обязательно отбуксировали бы его на площадку штрафников, но сегодня у парижской полиции была другая головная боль. Ахмед открыл незапертую дверцу и помог Биллу сесть в машину.

Теряя сознание, Билл повалился на сиденье. В редкие моменты прояснения он ужасался лихачествам своего нового друга. В полном согласии с царившим в городе духом анархии Ахмед стремительно мчался в густом потоке машин, игнорировал островки безопасности, ехал по тротуарам, когда считал нужным сократить путь, однако не задел при этом ни одного остолбеневшего от страха пешехода.

Когда машина остановилась, голова Билла раскалывалась от боли, но относительный покой немного восстановил его силы. Без посторонней помощи он вылез из машины и выпрямился, оглядываясь по сторонам.

Узкая улица, застроенная ветхими четырех- и пятиэтажными домами. Фасады с обвалившейся штукатуркой, обнажившей красную кирпичную кладку, полусгнившие деревянные рамы. На веревках и проводах, привязанных к железным ограждениям окон, сушилось белье. Первые этажи были заняты лавками с яркими безвкусными вывесками, написанными по-французски или по-арабски. Французским язык этих вывесок можно было назвать с большой натяжкой. Билл заподозрил, что и в арабских надписях было не меньше ошибок. Улицы запружены народом. Широкобедрые уроженки Северной Африки с полными, без единой морщинки лицами болтали, стоя перед горами съестных товаров и тканей, выставленных на продажу прямо на тротуарах.